Эрик Лобах (eriklobakh) wrote,
Эрик Лобах
eriklobakh

Categories:

История Св.Урсулы как легенда (много букв, но интересное чтиво)

Тоже весьма интересное чтиво, я считаю. Как раз то, что нужно для пятницы и дождливых выходных. Текст не мой, но я его не перепощиваю с помощью "кнопки перепоста" или "синего крестика" лишь потому, - что вношу в него изменения технического характера - автор делает безобразно большие абзацы, не ставит заглавные буквы, делает предложения по размеру - как у Льва Толстова, но без толстовской гениальности стиля и т.д. - т.е. текст совершенно не читаем (по структуре текта и речи можно сделать вывод, что автор шизик, но человек интересный, образованный) - и лишь такой трудоголик и любитель чтения - как я - смог сквозь него пробраться. Но ссылку на оригинал внизу даю - так что если вы хотите что-то уточнить - то лучше это делать в комментариях к посту самого автора - ибо, видимо - он является существенным специалистом в этом вопросе.

******************************


Легенда о Св.Урсуле, которая была послушной дочерью и потому согласилась выйти замуж за сына короля Англии, в те поры населённой главным образом кельтами, однако, прежде чем стать под венец, отчего-то затеяла достаточно странное и рискованное паломничество в Рим, а на обратном пути мученически погибла у стен Кёльна, очевидным образом распадается на три, вообще говоря, независимых друг от друга истории, объединённых только персоной самой Св.Урсулы да ещё хорошо спрятанной от читателя или слушателя парадигмой, о которой пойдёт речь в этой заметке.

История, связанная с обращением короля Англии, у которого подозрительно римское имя, и его сына в христианство (вообще говоря, очень похожая на несколько более позднюю, но зато подтверждаемую историческими документами историю обращения в христианство предводителя франков Хлодвига, а затем и предводителя русов Вольдемара Старого).

История паломничества в Рим для встречи с Папой нескольких тысяч знатных и не очень девиц со всей тогдашней Европы, очень похожего на Крестовые походы, во время которых, как я понимаю, наша героиня была канонизирована.

Наконец, история жертвоприношения девы у стен города Кёльна, в те поры осаждённого гуннами, вследствие чего осада не удалась, и город был спасён.

Каждая из этих историй, вообще говоря, представляет собой проекцию каких-то исторических фактов на архетипические модели поведения, об этих фактах, не будучи историком, я могу рассуждать только чисто гипотетически, а вот модели поведения, о которых тут речь, хорошо узнаваемы и вполне могут быть предметом аналитики.

У этой легенды, правда, есть ещё один структурный уровень, которого я толком даже не буду касаться, однако напомнить о нём необходимо: как это всегда бывает в случае рецепции новой религии (в данном случае христианства) обществами с богатыми и давними культовыми традициями (а такая традиция у кельтов Бретани в 4 веке AD была).

Культ Св.Урсулы почти наверное сохраняет преемственность с каким-то языческим культом, практики которого предполагали особую форму жертвоприношения – выдачу девушки замуж за медведя (на него отчасти намекает имя святой, о которой тут речь, у нас отголоском такой практики, по-видимому, является сказка «Маша и медведь») или какого-нибудь другого зверя (отсюда, скорее всего, и античная легенда о Минотавре).



Как принято считать, такая преемственность есть у культа Св. Бригитты, в нашей стране - у культа Параскевы Пятницы и Николая Угодника, не стану утверждать, что агиографическая легенда, которую я анализирую, есть адаптация языческой культовой традиции к новому конфессиональному контексту (хотя такая практика хорошо известна и была достаточно широко распространена), однако наличие у культа Св.Урсулы указанного прототипа хорошо объясняет и общую парадигму легенды (нежеланное и принудительное замужество, в конечном итоге обернувшееся мучительной смертью героини), и даже, возможно, её привязку к окрестностям города Кёльна – например, в древности там могло находиться какое-то достаточно популярное святилище помянутого звериного культа.

Начнём, понятное дело, с неудавшегося сватовства сына короля Англии к дочери короля Бретани.

Уже сам факт того, что девица, которой сделано вроде бы лестное предложение, отнюдь не торопится его принять, обставляет замужество условиями, для жениха и его семьи отнюдь не почётными, и даже отправляется в паломничество, которое трудно рассматривать иначе как обращение к оракулу или третейскому судье, уже позволяет сделать вывод, что помянутое сватовство было классическим «предложением, от которого нельзя отказаться», т.е. предметом сделки, заключаемой по необходимости, а не в результате свободного выбора.

Эта принудительность замужества, которое вовсе не была в тогдашнем обычае, как мы сегодня склонны думать, и на которое вынуждена была согласиться будущая Св.Урсула, а вместе с ним и всего последующего развития событий, в каноническом тексте легенды камуфлирована.

Однако не вызывает сомнений – перед нами вовсе не мещанская драма о девушке, которая была готова выйти замуж, да так и не вышла, а классическая трагедия, образцовый античный agon, который развёртывается как серия вполне распознаваемых актов самоотречения и завершается смертью, только на этот раз не героя, а героини, что по тем временам уже редкость.

Тот факт, что в данном случае именно невеста ставит жениху условия, а не наоборот, показывает (как и множество других мелких деталей легенды), что сватовство, о котором тут речь – отнюдь не ритуальная условность, а свидетельство реальных политических интересов короля Англии или его сына.

Король Бретани только соглашается пойти им навстречу, притом по необходимости, а не по доброй воле, откуда уже нетрудно сделать вывод, что в подтексте легенды о Св.Урсуле – хорошо узнаваемый сценарий: завоеватель становится легитимным правителем благодаря установлению отношений свойства с традиционными местными лидерами (сын завоевателя берёт в жёны дочь кого-нибудь из них, номинально это, кстати, тот самый «проект», который предводителю гуннов Аттиле не удалось осуществить ни в легенде, ни в реальной жизни).

Коль скоро же условием согласия на брак является принятие женихом христианства, т.е. и сам жених, и его отец, и дружина, и даже население королевства, которым правил Агриппа (или как его там на самом деле звали), не были христианами, нетрудно сделать вывод, что они почти наверное не были кельтами, как население Бретани, потому что кельты, как принято считать (не факт, конечно, что правильно, но я и не настаиваю на своих догадках), в 4 веке AD уже были обращены в христианство (предположительно галатами, т.е. кельтами из Малой Азии).

В принципе, это могли быть и римляне, и какие-то германские племена (надо полагать, юты), сравнительно недавно вторгшиеся на Британские острова, только-только захватившие достаточно крупный, чтобы образовать «королевство», плацдарм и позарез нуждавшиеся в легитимации своих лидеров.

Как нетрудно заметить, легенда всё время остаётся рассказом о пересечении некоторой границы: сначала, на самой поверхности нарратива, это пересечение соматической, психологической и социальной границы, разделяющей девичество и замужество.

Как мы понимаем, для барышни из хорошей семьи, а уж для принцессы тем более, опыт достаточно травматический даже в том случае, если это любовь, а не долг перед семьёй или родиной, на более глубоком уровне это граница между разными конфессиональными пространствами, язычеством и христианством, на которой, как мы знаем, очень долго, едва ли не полтора тысячелетия, велись кровопролитные сражения, которые, строго говоря, не закончились до сих пор.

За ней, как мы убедились, можно обнаружить этническую границу и границу между культурами, если верить социологам и антропологам - настоящее «заколдованное место», на ещё более глубоком уровне нарратива, как можно заметить, это граница между миром человека и миром хищных зверей, как принято эту границу обозначать – между природой и культурой, наконец, в основании всей истории нетрудно обнаружить самую важную из границ, которую нам всем однажды надлежит пересечь – границу между жизнью и смертью.

Если же предположить, что непосредственным мотивом к конструированию легенды является какое-то хорошо памятное современникам, но не оставившее следа в документах, с которыми могли бы работать историки, массовое убийство, жертвами которого стали Св. Урсула, её молодой супруг и её спутницы (в легендах о предводителе гуннов Аттиле этот мотив повторяется на диво часто, по-видимому, что-то такое было), то можно сделать вывод, что конструирование легенды разворачивается в парадигме сновидения – от события, которое его спровоцировало, к предполагаемому началу всей этой истории.

Иными словами – перед нами попытка (вполне удавшаяся, как мы понимаем) рационализировать некую «пограничную ситуацию», сопряжённую с очень высоким уровне риска и чреватую смертельным исходом для всех, кто в неё вовлечён.

Понятное дело, что для короля Бретани брак его дочери с инородцем и сыном завоевателя был классической «русской рулеткой», т.е. «проектом» до крайности рискованным, с очень большими шансами на провал (как это вполне убедительно демонстрирует известная северогерманская легенда об Аттиле и его женитьбе на одной из местных «принцесс»).

Вот будущая Св.Урсула и затеяла паломничество в Рим к папе Кириаку, подобно тому как в аналогичной ситуации древнегреческие невесты совершали паломничество в Дельфы или к Трофонию, о котором писал Ф.Зелинский, а современные - обращаются к услугам гадалки или психолога.

В истории этого паломничества самое замечательное – не вымышленный папа, не отсутствие сколько-нибудь внятного объяснения, почему это он должен был не только обвенчать Св.Урсулу с её женихом, но и сопровождать молодожёнов к месту их гибели, не вовсе фантастический Крестовый поход девиц, предводителем которого папа Кириак оказался на пару с нашей героиней (коллизия, до некоторой степени предвосхищающая историю Жанны Д’Арк).

Даже не очевидное сходство между организацией паломничества и женскими ритуальными союзами, хорошо известными у самых разных народов, или, скажем, воинскими формированиями тюрок (деление контингента участников паломничества на «тысячи»), а сам по себе хорошо распознаваемый «формат» паломничества, т.е. ритуал, который трудно интерпретировать иначе как покаянный жест, «мягкую» форму искупительного жертвоприношения, паломничество у христиан или хадж у мусульман сохраняют такое значение по сей день, это не только свидетельство проблематичности всей затеи, но и предвосхищение её исхода.

Отнюдь не исключаю, что на самом деле гибель Св.Урсулы от руки гуннов – случайность, фатальная констелляция событий, какая сплошь и рядом складывается в зоне боевых действий. Не обязательно даже исторический факт. Однако она придаёт всей истории связность и завершённость мифологемы, восходящей к достаточно архаичным культовым практикам, в результате получается так, что наша героиня устремилась навстречу своей «полной гибели всерьёз» у стен осаждённого Кёльна именно потому, что паломничество в Рим не дало ожидаемого результата.

Т.е. не ликвидировало и не разрешило исходный конфликт, связанный с пересечением невидимой, но хорошо ощутимой границы между разными социальными пространствами, более того - эта гибель оказалась той самой жертвой, которая на деле, а не в силу конвенции, обеспечивает преодоление «жертвенного кризиса» и благодаря этому прекращает реальное массовое насилие, по Фрейду и Жирару, такой жертвой обычно является отец (о судьбе которого в данном случае мы, кстати, ничего почему-то не знаем).

Однако известен и куда более древний вариант спасения осаждённого города или прекращения эпидемии и засухи – жертвоприношение невинной девы, каковым смерть Св.Урсулы и оказалась задним числом, иными словами, фабула всей истории осталась той же самой, что и во времена давнего медвежьего культа, только что теперь место зверя досталось предводителю гуннов.

Мы не знаем и, наверное, никогда не узнаем, что и как там было на самом деле, однако мой непритязательный анализ легенды о Св.Урсуле в очередной раз показывает, что агиографические нарративы отнюдь не протокол реальных исторических или биографических событий.

Даже при самом первом взгляде на легенду, о которой тут речь, нетрудно заметить множество признаков, вынуждающих рассматривать её как «бриколаж» достаточно хорошо известных и не обязательно связанных между собою мифологем: история о вынужденном замужестве и его последствиях где только не встречается, к перипетиям принятия христианства сыном короля Англии вполне можно найти реальные и хорошо известные даже мне исторические параллели, паломничество в Рим перестаёт быть какой-то странной историей, как только мы вводим в рассмотрение события, на фоне которых, судя по всему, складывалась легенда о Св. Урсуле.

От вторжения гуннов, во время которого случилось какое-то реальное и памятное зверство, до Крестовых походов, когда героиня давнего местного предания была канонизована, тогда как наделение её гибели у стен Кёльна статусом искупительной жертвы и вовсе «общее место» агиографической литературы, которое отнюдь не является чем-то исключительным и небывалым.

Тем не менее, легенда о Св.Урсуле, при всем её сходстве с разными архетипическими сюжетами, отнюдь не является и чьим-то персональным вымыселом, это результат долгой мучительной кристаллизации и кодификации социального опыта - нарратив, по своим функциям и контексту возникновения очень похожий на истории, которые рассказывают психотерапевту.

Такие истории, из которых потом вырастает легенда о Св.Урсуле или какая-нибудь другая агиографическая легенда, обычно рассказывают люди, оказавшиеся свидетелями или даже участниками какого-нибудь события, более или менее чувствительно травмировавшего их психику, рассказывают и пересказывают настойчиво, даже назойливо, каждому, кого встретят и кого можно заставить себя выслушать.

Рассказывают до тех пор, пока реальные исторические или биографические события не удастся спроецировать на какую-нибудь хорошо всем известную мифологему и таким образом представить как судьбу, необходимость, притом безличную и универсальную, а не партикулярный несчастный случай (однажды я сам имел возможность исследовать этот процесс, так сказать, органолептическим методом - собственными глазами и ушами).

Этот своеобразный пост-травматический синдром одновременно является и практикой самолечения, древнейшей и по сей день наиболее распространённой формой психотерапии, которая вызвала к жизни не только институциональный психоанализ или современный консультативный диалог, но и такие нарративные формы, как эпос, или такие обыденные социальные практики, как ночные разговоры за водкой.

По сути дела, агиографическая легенда и возникает как результат множества таких разговоров на протяжении длительного времени, оттого она способна выполнять функции так называемого «интерпретативного фрейма» для самых разных людей и в самых разных контекстах, а знакомство с ней всегда оказывает на прочитавшего или выслушавшего её человека такое ни с чем не сравнимое влияние.

Литература вопроса - избранная, понятное дело: Jill Freedman, Gene Combs. Narrative Therapy. The Social Construction of Preferred Realities. N.Y.-L.: Norton, 1996; О.М. Фрейденберг. Миф и литература древности. М.: Наука, 1978; Рене Жирар. Насилие и священное. М.: НЛО, 200; Фредерик Барт. Этнические группы и социальные границы. М.: Новое издательство, 2005


Отсюда: http://religiovedenie.livejournal.com/314322.html
Subscribe

  • Три важных вопроса про грибы

    Один из моих однокурсников давно, ещё в самом начале 2000-х, работал во Франции в сфере бизнеса (закончил МЭО в МГИМО), натурализовался, познакомился…

  • Год глупой серой мыши

    Наверное что-то сбилось на небосводе, как-то повернулась небесная ось, а в Китае этого и не заметили, - и сейчас вовсе не год "золотого быка", а год…

  • Ищите женщину!

    Кстати! А когда вы говорили или слышали фразу про «кто так обзывается - тот так называется!»? У нас она использовалась, конечно (не мною, на мой…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 5 comments